Золотой цветок – одолень - Владилен Иванович Машковцев

– Уготовь кувшин крепкого вина, брось туда зелья оглушного. И дай в дорогу вино Герасиму Добряку. Да не сама, подошли с вином Глашку. А ты пирогами угости утром и дьяка, и Герасима, и сирот повязанных… Чтобы подозрение не возникло.

– Убить надумал?

– Мабудь, и убью!

– Соломон и Фарида пойдут в Астрахань с Аверей на одной барже.

– Тикают? Шинки-то закрыли. И кто подбил на это казаков?

– Да ить Соломон – шкуродер!

Меркульев и сын его Федоска выехали в засаду до восхода солнца, каждый о двуконь. Возле белого камня у солонцов они завели лошадей в Лисий овражек, а сами залегли на бугре за кустистой чилигой. В сороковой раз пришлось рассказать Федосу о походе на Хиву.

– Ты видел Дуню? Ты сам видел, как она погибла? – опять спрашивал отец.

– Помню, что Дуня стояла у пушки. Меня сбили с коня копьем. Ермошка подхватил меня с земли за руку, поволок. От пушки до челна меня тащила Глашка. Больше я ничего не помню. Но Глаша говорит…

– Мне неинтересно, что бает Глашка, – оборвал сына атаман.

Долго молчали, смотрели, как выкатывается малиновый шар солнца. Заискрилась роса на былинках. Паук сплел сеть между чилижных веток, поймал муху. Повеяло жухлой сгинь-травой.

– Отец, ты убьешь одного дьяка? Али купно их: и Аверю и Герасима?

– Не знаю, Федос. Ежли Герасим будет спать на телеге, можно и оставить его живым. Но худой он казак.

– Чем же он плохой, отец?

– Не вельми стоятелен. Жесток изуверски.

– Казаки все жестоки.

– Герасим всегда жесток бессмысленно.

– Почему?

– Душой пустошен.

– А откуда пришла на Русь жестокость, отец?

– От орды, сынок. Умножилась русская воля и бесстрашие на ордынскую жестокость… и получилось казачество!

На дороге к речному причалу показалась войлочная кибитка. Повозку с кибиткой на колесах тащила пара пегих быков. Соломон был возницей. Шинкарь то и дело вскакивал, озирался, хлестал нещадно скотину прутом.

– Ты лежи, Федоска, затаенно. А я отползу и вскинусь на жеребца, наеду на утеклецов. У меня к ним есть одно вострое беспокойство, – заерзал атаман.

Кибитка подкатилась к белому камню и встала. Соломон спрыгнул с лопатой. Он откатил с трудом известковый камень, начал рыть яму. Из-за войлочного полога выглядывала Фарида. Меркульев подъехал к ним крадучись, сбоку. Ни шинкарь, ни татарка не замечали стоящего рядом с ними всадника. Федос чуть было не расхохотался.

– Бог в помощь! – кашлянул атаман.

Соломон лопату выронил, упал на колени, закрыл голову руками.

– Фарида, не целься в меня из пистоля! – пригрозил кибитке Меркульев. – Дура ты! Я все видю сквозь войлок! Стыдно тебе? В кибитке прячешься. Боишься мне глянуть в глаза. А ты, Соломон, пошто разоряешь могилу своей Сары? Адаманты, сапфиры решил достать? Обхитрил ты Илью Коровина и Хорунжего, когда хоронил Сару. Но ить камушки вырыл Гришка Злыдень тем же летом. Отнял я сокровище у обдирателя. Вот они, твои адаманты! Прими их, Соломон! Не потребно тебе в могиле усопшей жены рыться!

Соломон бился лбом в солонцы:

– Смилуйся, Гнат Ваныч!

– Пошто бежишь, Соломон? Чем тебе не по нраву Яицкий городок?

– Так ить убьют! Отберут золото! Да и шинок в запрете. И Тихон Суедов давит. Евлампий Душегуб открывает лавку. Гурьевские кровососы захватили всю рыбную торговлю. Я совсем разорился!

– Вино запретили продавать в будни. Но у нас праздников много. У русской церкви что ни день, то праздник! И как же ты разорился, ежли везешь в кибитке бочонок золота?

– Тебе и сие известно, атаман?

– И кошель самоцветов у тебя, Соломон, подороже бочки с червонцами.

– Я узе не понимаю тебя, атаман, Если ты меня будешь убивать, то зачем отдал камни, похищенные из могилы моей Сары?

– За что же мне казнить тебя, Соломон? Ты честно наторговал золотишко и камни. Миром должон править справедливый базар. Я завсегда говорю так. Но ить кое-что лишнего прихватил. Ась?

Соломон вскочил шустро, бросился к кибитке:

– Фарида! Я узе тебе предсказывал! Моя бедная Сара проглотила сапфиры и ей отрубили голову. Разве можно проглотить все сокровища? Выбрось, отдай, Фарида, золотое блюдо Меркульеву! Он узе пришел за ним! Зачем нам с тобой эта дурацкая плюска? Из нее токмо кур кормить распаренным пшеном! Я бы не стал накрывать сей тарелкой даже поганую бадью! Она вся побита, изувечена! На нее смотреть противно!

Золотое блюдо вылетело из-за полога кибитки и плюхнулось на песок. Меркульев играючи вскинул коня на дыбы, вновь его осадил.

– И чепь золотую возверни, Соломон.

– Господи, какую чепь?

– Ту чепь, которой государь в Москве одарил Ермолая.

– Хоть убей, атаман, не отдам! Цепь я взял в честный залог!

– Ты резы брал выше полдоли, Соломон. За сей грабеж тебя казнили бы в любом государстве! И памятна чепь прикосновением руки царской. Посему она стоит дороже!

– Фарида! Выбрось ту паршивую цепь! Я бы на нее и кобеля не стал привязывать в Стамбуле! А в Париже я бы сделал из нее ручку к ночному горшку. Я бы отдал ее первому нищему!

Из кибитки выпрыгнула тяжелая желтая цепь. Меркульев подхватил ее на лету. И сразу решил: «Ермолаю чепь не потребна. Оставлю себе на добрую память!»

– Ты нас отпускаешь живыми? Я так тебя понял, атаман? – спросил шинкарь, забрасывая лопату на повозку с кибиткой.

– Отпускаю живыми! Возьми золотую блюду и катись! Я дарю тебе сокровище. Уж больно ты на него зарился.

– И что я узе обязан буду за это совершить? Передать письмо султану о присоединении Яика к Турции?

– Нет, Соломон. Яик навечно с Русью! А ты присмотрись за морями к базарам, гаремам. Мабуть, жива моя Дуня? Коли встретишь, выкупи ее. Не жалей золота. Я не останусь в долгу.

– Меркульев, ты всегда мне нравился! Если Дуня жива, я ее найду и выторгую! Поверь моему слову! Но ты знаешь, атаман, как прекрасна твоя дочка. За нее возьмут с меня бочонок цехинов. В этом мире правит шкуродерство! Клянусь, что я до конца своей жизни буду искать Дуню! А в Хиве у меня есть родичи и знакомые купцы.

– Прощай, Соломон. Я тебе верю.

Шинкарь подобрал драгоценное блюдо, небрежно закинул его в кибитку, уселся с достоинством на свое место возничего.

– Дай бог нам увидеться, атаман. Заслони здесь от обид мою Цилю. Сенька ведь подлец, негодяй.

– Пошто же отдал за него Цилю?

– Так получилось. Да и надеюсь на доброе семя в будущем! Я смотрю на триста лет вперед! Наше семя не пропадет, взойдет! Прощай, атаман! Цоб! Куда поперлись? Цобе!

Вскоре скрипучая повозка с кибиткой скрылась за холмами. Меркульев вернулся на бугор, в засаду.

– Дуня погибла, отец. Ты зазря отдал дуванное блюдо шинкарю, – вздохнул Федоска.

– Кто видел твердо, что взорвалась Дуняша на бочке с порохом?

– Митяй Обжора, Гунайка Сударев, Вошка Белоносов… Все видели! Но боятся тебе говорить. Чтобы ты тешил себя надежой. Да и бросили они позорно и трусливо Дуняшу.

– Мабуть, Дуню порохом забросило в плавни? Живой забросило. Не хорони, Федос, сестренку уперед смерти. Живая она!

И снова замолчали надолго отец и сын. Телега с Ермошкой и Борисом